Говорят, что мемуары нужно писать в конце жизни. Ну, во-первых никогда не, когда он этот самый конец наступит, а во-вторых в конце жизни нужно заканчивать писать мемуары. Что-то исправлять, подчищать, уточнять. Издать, если удастся. А вот начинать писать самое время сейчас. Что-то прожито, что-то пережито. Да и повод подходящий. Скоро 45 лет с тех самых пор, как я прочно обосновался в местностях, приравненных к Крайнему Северу.
Пришёл сюда демобилизованным солдатом с рюкзаком и чемоданом, рюкзак по дороге оставил в балке сейсмопартии №4. Вцепился в эту землю, как кошка, брошенная на обледеневший козырёк крыши. Всеми четырьмя конечностями. Закончил университет (факультет журналистики). Кое-что довелось повидать, кое с кем знакомство водить. Женился, детьми обзавёлся, внучками. Вот вчера внук родился.
Помню, ещё в самом начале пути, в первый месяц, когда я работал косачём в сейсмопартии №4, наш бригадир или старший косач Васька Черятьев, ругаясь в сторону мрачно бубнил. Ну не конкретно, по моему адресу, а просто вслух:
– Вот де мол, романтики: туды их перетуды, приехали. Денег им, видите ли не надо. За туманом. Зато потом всю жизнь будут бить себя кулаком в грудь и хвастаться окружающим, что начинали свой трудовой путь именно с сейсмы. Деньги ему не нужны. Так пусть отдаст их мне. Я тогда это не принял на свой счёт, поскольку был всего лишь бывшим солдатом без всякого образования и без профессии. И деньги мне были нужны, и романтиком я себя не считал.
И только лишь в самых дерзких мечтах мог увидеть себя тем, кем я впоследствии стал. Вполне обеспеченным обуржуазившимся государственным чиновником. Васькины причитания я пропустил мимо ушей. Хотел заработать и побольше, вернуться домой, жениться. А пока – смотрел, слушал, примечал.
Ещё тогда мелькнула как-то мысль: « Рассказать впоследствии об этих людях работниках сейсмопартии №4, которая строила и отстреливала сейсмопрофили где-то в районе Большого Югана, не очень далеко по местным меркам от будущего города Пыть-Ях в зимнее-весенний период сезона 1976 года.
В дальнейшем, сталкивался со многими из тех, кого принято было называть героями-первопроходцами: строителями, трассовиками, знаменитыми бригадирами, буровыми мастерами, с лихими водителями дальнобойщиками (Это были истинные ассы Севера. Я писал о них, если угодно – прославлял, придумывал что-то за них в их биографиях) понял:
- В основе своей, если убрать и отсеять словесную шелуху, они были такими же, как и эти - из сейсмопартии №4. Не лучше, и не хуже. Так что как типажи сейсмики имели полное право на существование.
Да и без этого куска моей собственной биографии, очень трудно понять всё то, что произошло со мной в дальнейшем.
Один тракторист Мишка Сальников как-то мудро заметил:
– Ты знаешь, Игорь, люди обычно кончают сейсмой, а ты с неё начал. Интересно, что же из тебя получится в дальнейшем.
Я понял, что тот клубок киноленты, который сидит у меня в мозгу, надо раскручивать постепенно. От начала к концу. Иначе ничего не получится. Но и размотать его в хронологическом порядке вряд ли удастся. Многое из того о чём пойдёт далее речь я узнал гораздо позднее, ну например, что такое сейсморазведка
По всей территории Тюменской области, в том числе и в Среднем Приобье прокладывалась сетка профилей. Рубились просеки – неширокие, но очень длинные, на много и много километров. И что самое важное – исключительно ровные Теодолитом вымеряли эти ровные абсолютно прямые многокилометровые линии. С севера на юг и с запада на восток. В местах пересечения – крест профилей. Вымеряли или отстреливали профили геодезисты. Они же их и строили: валили деревья, выкорчёвывали пни и кусты. У нас их называли топиками. Был в партии специальный топографический отряд. Своего рода элита сейсморазведки. Они уходили в тайгу небольшими группами, с теодолитами, рейками и бензопилами. Работали и зимой и летом. И, кажется, и зимой и летом жили в палатках. Это были складные и плечистые мужики с довольно интеллигентными физиономиями.
В основном отряде они появлялись довольно редко для того, чтобы пополнить запасы продовольствия или отправиться в баню. Держались особняком, иногда делились охотничьими трофеями. Ночевали. А утром быстро собрав свой нехитрый скарб, уходили в тайгу на широких лыжах. От них зависел план всей партии и заработок её людей. Рассиживаться им было некогда.
Затем по пробитому профилю шли буровики. Это была самая многочисленная, самая шумная и самая чумазая часть отряда. Тракторы тащили за собой маленькие буровые станки. Они получали энергию от тракторного двигателя. Тракторист исполнял обязанности и бурового мастера. В звене было ещё два помбура и взрывник. Бурилась скважина метров восемнадцать глубиной. Затем шнеки (они чем-то напоминали винт мясорубки) поднимались на поверхность. В скважину опускался заряд – спаренные тротиловые шашки. Наверху оставались лишь провода. Пока взврывник опускал взрывчатку, помбуры должны были очистить шнеки. Маленькой такой деревянной лопаточкой, чуть поболее пятерни нужно было очистить оставшийся на буровых шнеках грунт, который почему-то именовался «мачмалой».
Не знаю, доходчиво ли я всё это объясняю, только моя работа, (а я целых три дня был младшим помбуром) заключалась в следующем: как только бурильный инструмент поднимался на поверхность – буровой мастер стоял за рычагами, старший помбур кувалдой и пробоей вышибал стопорный палец, я должен был хватать шнек и тащить его на импровизированные стеллажи. Быстро его очищать и возвращаться за следующим. Прижать его, родного к груди и на козлы. И так несколько раз подряд. Сам я покрывался этой самой глиной или мачмалой, которую извлекли при строительстве 18 метровой скважины из-под земли.
– Ты, Игорь, мачмалу со спецовки не счищай, – говорил мне первый и последний в моей жизни буровой мастер Алексей Немцов по прозвищу Лёха Бич. Когда пойдём на глухарей охотиться, они сами на тебя будут садиться, песочек да камушки склёвывать.
Я с ужасом представил себе такую картину: «огромные птицы киллограмов по 12-14 садятся на меня как на ёлку, а мои коллеги их сбивают. То ли палками, то ли выстрелами из ружья.
Темп работы был завидные. Я его не выдерживал. Задыхался. То и дело подбегал к котелку. А может быть к огромной жестяной банке и жадно пил остывший крепчайший чёрный чай. Но этого допинга мне хватало ненадолго.
Поначалу мне помогали и первый помбур и взрывник, но потом, увидев, что я всё больше и больше перекладываю на них свои обязанности, стали строго заниматься каждый своим делом. Оставив меня один на один с моими шнеками.
Итогом первого дня работы Лёха Бич был крайне недоволен. Завтра всё повторилось. Я с ужасом думал о том, чем я буду зарабатывать деньги в этой глухой тайге, в отряде механизаторов, сейсмопартии №4, если меня выгонит Лёха.
А помбуром я стал в силу своей фанаберии, глупости и молодого упрямства. Наверное, через какое-то время я наловчился бы и привык. Но никто ждать не мог и не хотел. Стояли самые золотые денёчки полевого сезона. В прошлогоднем ноябре-декабре упустили много дней. Ломалась техника, пока чинили – сидели на тарифе, потом переезжали, потом рождественские и крещенские морозы, актированные дни, февральская пурга на пойменном равнинном участке – какая уж тут работа.
И только к концу февраля, началу марта вошли в лес. Ветер утих, мороз не ниже двадцати градусов, ветка нигде не шелохнётся. Днём солнце жарит, хоть загорай. Вот они золотые денёчки для сейсмы. Вот когда куётся тот самый заработок, на который можно будет жить до следующего сезона.. А тут на тебе – помбур из романтиков. Слава Богу, в связи с 8 марта впереди было три дня выходных, а там Леха решил, что он что-либо придумает. Призадумался и я.
Как я уже упоминал, попал в сейсму по глупости. В армии служил во внутренних войсках, охранял осужденных. А когда дембельнулся, то понял, что это там в войсковой части ты «дед!», всеми уважаемый человек, пьяница и самовольщик, участник художественной самодеятельности. А перед самым дембелем ещё и помощник начальника караула. А здесь на гражданке ты никто, ничто и звать тебя никак. Нет ни профессии и никакого приличного образования.
Когда пришёл из рядов вооружённых сил, мама по большому блату устроила на оборонный завод в строительный цех, разнорабочим. Перспектива – 80 рублей в месяц. Недели три я там продержался и дал дёру. На ударную комсомольскую стройку в Сургут, Тюмень или ещё куда-то. Как раз набирали в строительно-монтажный поезд №524. Он должен был класть рельсы от Сургута до Когалыма и дальше в сторону будущего города Ноябрска, а потом и до Нового Уренгоя. Подъёмные получил – 60 рублей, в расчёт на заводе – 80, проездные документы оформили до Тюмени. Сроду в руках таких денег не держал.
Ну и мама, конечно с бабушкой, когда поняли, что я в серьёз собрался, поплакали, но снарядили по полной программе – сало, колбаса копчённая, варёные яйца. Сало я уже в сейсмопратии доедал.
А представления у меня и о масштабах Тюменской области и о том, что там происходило, были самые провинциальные.
Ехал я, строго говоря, в Тюмень – по моим представлениям маленький сибирский городок с деревянными домами пятистенками и печным отоплением.
Знаете, идешь по деревянным тротуарам, снег поскрипывает, из труб дым ровным вертикальным столбом вверх. Пахнет берёзовыми дровами, баню топят. Всё это было, но потом. В Сургуте и в Ханты-Мансийске. И расстояния от Тюмени, скажем до Сургута мне казались такими же, как у на в области – не более 60 -100 километров.
Тюмень меня ошарашила и раздавила. С поезда я вышел где-то в пять утра. На мне были яловые сапоги, осеннее пальто поверх солдатского парадного мундира, правда, без знаков различая. Мама ещё хотела обрядить меня в солдатскую шинель, но я отказался. Пальто на мне было серое, шапка чёрная кроличья, а к рюкзаку была приторочена стёганная ватная куртка, которую у нас именуют фуфайкой, с пришитым цигейковым воротником. Валенки были привязаны к чемодану.
Вот в таком виде я сошёл с поезда Москва-Красноярск. Подмораживало. Падал лёгкий снежок. К обеду всё растаяло и под ногами чавкала бурая жижа.
Нашёл я какое-то подразделение треста Тюменьстройпуть, зашёл в отдел кадров и буквально через несколько минут вышел обратно. Даже не вышел, а вылетел и дверью хлопнул.
На мой невинный вопрос: «А сколько я буду получать в месяц?» серьёзная дама в роговых очках безапелляционным тоном потребовала, чтобы я отдал ей трудовую книжку. Больше всего я боялся, что отберут и подъёмные. Но чтобы этого не случилось я не стал дожидаться действий, которые должны были последовать за тирадой: «А мать вашу так-перетак, комсомольцы-добровольцы, патриоты туды вас перетуды, мало того, что едут, так ешё и про зарплату спрашивают» Быстро выбежал вон. Меня никто не преследовал.
Выскочил, побежал и остановился. Куда идти дальше я, честно говоря, не знал. По центральной тюменской улице неслись автомобили навстречу друг другу, по обе стороны дороги стояли многоэтажные дома. Но одно я знал твёрдо: возвращаться я не буду ни при каких условиях. Только вперёд!
Вообще-то я ехал в Сургут. Там вот уже три месяца жил и работал мой однокашник Володя Кочерженко. Никогда особенно дружны мы не были, так приятельствовали. Поэтому падать ему на хвост с воплем Володя, родной, вот я бери меня, сели, устраивай на работу, мне не хотелось.
Да, Володя приезжал в отпуск и рассказывал. Что за неполный месяц он заработал где-то около 400 рублей – фантастические для меня по тем временам заработки. Вроде бы, как бы и приглашал приехать, но тем не менее. Хотелось устроиться самому куда-нибудь. И быть в Сургуте проездом – в далёкую геологическую партию. С хорошими подъёмными и многозначительными рассказами типа: «А вот у нас….»
Ну и кроме всего прочего не хотелось работать просто слесарем в ремонтно-механических мастерских. А хотелось попасть туда, где трудятся люди самой романтичной профессии. Что бы что-то в этой жизни изменилось, чтобы что-то в ней сбылось. Но через Сургут – проездом! Обязательно!
Одним словом ещё до обеда я нашёл высокий билдинг с гордым названием на фасаде «Главтюменнефтегеофизика». А на самом верхнем этаже располагалась контора, которая ведала сейсмопартиями. Здесь же мне удалось увильнуть от медосмотра, пормогла справка, которую дома мне справила наша дальняя родственница. И ужу где-то в 2 часа по полудню имел на руках заветное направление в сейсмопартию №4, что располагалась в посёлке Мамонтово под Нефтеюганском.
–А до Нефтеюганска из Сургута ходят автобусы. Там рядом, – объяснили мне на этом самом верхнем этаже.
И ещё так, примерно, нарисовали на клочке бумаги ( четвертинка листа) где, не доезжая Нефтеюганска мне нужно сойти с автобуса после второй по счёту ледовой переправы. На каком перекрёстке голосовать и где меня любая попутка подберёт и доставит в Мамонтово, не взяв ни копейки денег.
Так оно в принципе всё потом и было, просто на этой самой четвертинке листа забыли написать, сколько километров от Сургута до Нефтеюганска, сколько от перекрёстка до Мамонтово. И где в посёлке искать эту самую СП – 4.
В общем, вылетел я из Тюмени полным болваном. Но, может быть это и к лучшему. Если бы я только знал – какие тут расстояния!
Первый щелчок я получил уже в Тюменском аэропорту, когда увидел схему авиаперевозок и узнал, что билет до Сургута стоит аж 14 рублей. Соотнеся это с украинскими ценами я понял, что лететь мне чуть более тысячи километров. Вот такая область. И ещё – занозой у меня в мозгу сидела фраза врача. Подписавшего мне направление в поликлинику геологов.
– Да, чёрт с тобой, схватишь там туберкулёз или апистархоз. Твоё дело.
Одно согревало, До сейсмопартии вроде бы дозвонились по рации и они меня там вроде бы ждали.
Как потом выяснилось, никто особенно и не ждал. Появился – хорошо. Не появился – тоже ничего страшного. Ведь не специалист, не механизатор, не взрывник, не сейсмик. Бич – не бич, но что-то вроде того. Романтик с комсомольским билетом. Знаем мы этих романтиков. Вот уже второй раз мелькает слово «бич». Ему отдельное место в нашей истории. Если читатель помнит, именно такое прозвище носил мой буровой мастер Алексей Немцов. Но, всё ещё впереди. А пока я прилетел в Сургут. Не стану описывать подробности этого утра: и ослепительно белый снег, и огромное солнце и рыжий бульдозер – гигант «Камацу» у подъезда общежития-малосемейки. Этот гигант стоял на куче свежевырытого грунта. Здесь прокладывали траншею. Он стоял, задрав нос вверх прямо на склоне. И казалось, что этот железный зверюга торжествует, празднуя победу над всем тем, что его окружало.
Не буду рассказывать, как прошла встреча с Володей и его друзьями пограничниками. Она сыграла важную роль в моей дальнейшей судьбе. Не буду рассказывать, как ехал дальше действительно на шикарном и очень тёплом автобусе Икарус. Добрался до Мамонтово, нашёл СП-4, ночевал в офицерском балке, где бывший старший буровой мастер Дедя устроил изрядный свинарник. Вот ещё одно северное слово «балок». Оно нуждается в индивидуальном представлении. Впрочем, и это потом. А пока я стоял на пороге небольшого бревенчатого домика с русской печкой. От неё, родимой, и танцевали. Перед ней – кухня, она же столовая. Стол накрыт грязной клеёнкой. Банки из-под мясных консервов. Пустые бутылки. Раньше в них был бальзам с диковинным названием: «Фера кина Абу симбыл». Ну и естественно чёрные от густого наваристого чифиря эмалированные и жестяные кружки. Здесь их несчитанное количество. Миски с остывшей шурпой, куски варёного мяса.
За печкой – горница и там кровать. На ней с богатырским храпом дрыхнет огромный. Медведеподобный косматый мужик. Это Дедя – старший буровой мастер. Бывший. Его уволили из сейсмы за пьянку. Как я потом узнал, он много лет проработал в партии, в сейсморазведке. Был бурильщиком, потом ближе к пенсии для него придумали должность. Стал Дедя инженерно-техническим работником. Но для того, чтобы из сейсмы выгнали за пьянку, нужно было крепко постараться. Что он и сделал. Теперь его уволили по статье.
А ночевать в офицерском балке мне не пришлось. Завхоз сейсмопартии, забыл фамилию имя отчество этого хорошего человека, забрал в этот вечер меня ночевать к себе. Зашёл и сказал:
– Пойдём, успеешь ещё. Мы закусили, чем Бог послал. Доели украинское сало. Поговорили. Этот первый день в самом центре западной Сибири мне запомнился тем, что я выпил кружек 12 чая. Да с тем и свалился спать. Утром этот самый завхоз, а должность его называлась заместитель начальника партии по хозяйственным вопросам, оформлял меня на работу. Что меня тогда особенно поразило в сейсме, так это кадровая политика. Там не требовали никаких документов. Если есть. То хорошо, но не это главное. Главное спрашивали – что умеешь делать? Какой техникой гусеничной, колёсной ли умеешь управлять? Армейским ли тягачом ГТТ, БАТом, газушкой (ГАЗ-66). Ничего этого я, разумеется, делать не умел. Тоже ничего страшного. Оформили помбуром по второму разряду.
Зам меня спросил – где служил?
У меня хватило ума сочинить на ходу легенду о том, что служил в охране, охранял военный аэродром. Отсюда понятно, что ничего делать, кроме как сторожить, я не умею. Да и в военном билете у меня мои внутренние войска тогда обозначены не были. Может быть, это в дальнейшем спасло мне жизнь и сохранило здоровье.
Когда уже позже, в отряде я задал вопрос, где мне встать на комсомольский учёт? Это вызвало дружный хохот моих коллег-работяг.
- У нас в партии 27 бичей и три комсомольца. Таков был мне ответ. А что значит «27 бичей»? В то время в уголовном кодексе была такая статья «за тунеядство». Тех. Кто по ней сидел мы «конвойники» называли труболётами. Статья была пустяковая. Наказание по ней – один год. А вот бич схлопотать её мог мгновенно. Ведь это он в сейсмопартии – сезонный рабочий. Но вот сезон заканчивается. Получает такой работяга расчёт. Обычно в конце сезона всех малоквалифицированных. Если ты не инженерно-технический работник, не специалист-механизатор – сокращали. И вот – вали на все четыре стороны. А у многих и деньги, и документы исчезали в первом же посёлке, на первом же полустанке. Редко кто добирался до большого города типа Тюмени. Ну а уж там и деньги и документы исчезали ещё быстрее. И вот просыпается такой работяга на привокзальной скамейке без денег и без документов. И что же? Бичует. Но это бич по случаю, а были и бичи идейные. Вот к таким относился и мой буровой мастер Лёха Бич.
Документы, подтверждающие его личность, за исключением тех, что подтверждали его профессию, он выбрасывал или рвал. Как только они у него появлялись. Паспорт и военный билет он ненавидел лютой ненавистью. Считал эти бумаги чем-то мерзким, причём настолько. Что приличному человеку не пристало их даже в руках держать.
Единственное, что его спасало от колонии, да и то не всегда, так это его золотые руки. Когда он попадал в милицию, в спецприёмник – там интересовались – кто, откуда? Честно говорил, что работает в сейсмопартии №4. в партии это подтверждали, когда туда звонили из компетентных органов. Затем, за казённый счёт Леху доставляли к месту дислокации партии. И он, протрезвев, принимался готовить технику к новому полевому сезону.
Вся Лёхина философия строилась на том, что человек приходит в этот мир не обременённый никаким имуществом. И точно также должен его покинуть.
– Чистая рубаха и два пятака, чтобы было чем глаза прикрыть – вот и всё. Что нужно человеку перед смертью – любил повторять он. Всё остальное, что зарабатываешь, должен прогуливать или пропивать, – любил повторять он.
И вот таких, кто хлебнул этой жизни, кто топтал зону было в нашей партии большинство.
Иногда бывало, что освобождался человек из мест лишения свободы, приходил на предприятие, а ему от ворот-поворот. Один отказ. Второй. Третий. Жить негде. Бичует. Ночует в люках. Подвалах, на блат-хатах, пока деньги есть. Пока знающие люди не подскажут. Направят в сейсму. А там задают только один вопрос: « Что умеешь делать?», а не какими «корочками обладаешь.
И поверят. И на довольствие поставят. В долг, под запись. Получишь в конце сезона расчёт – вычтут. Спецодежду выдадут. Да не абы какую, а хорошие сапоги, куртку-пониженку ( костюм для пониженных температур). И всё – иди -работай. Ну а уж если соврал – ответишь. Нет, не перед начальством. А перед своими товарищами-работягами.
Был один такой. То ли Фуфлеев, то ли Федунов. Большой специалист тракторист. Заглох у него трактор на профиле. А он на него давай орать. Это на трактор-то. Кричит:
– Козёл, я тебе очко порву. Давай. Заводись.
А сделать ничего не может. Отлупили его мужики. Он так на подбазе до конца сезона и проболтался. Дрова для котлопункта колол, грузил что-то.
Но не в этом дело. Освободившиеся разное время из мест лишения свободы составляли тогда значительную часть личного состава сейсмопартии№4.
Были среди них всякие. И молчаливые, но если что именно они учинили бы разборки по всем правилам. И «брехливые». По вечерам в балке за чифирём уж чего только не рассказывали. И тарахтели и тарахтели. И как срок канал и пайку хавал, и как тихаря разоблачил. Обычно это были просто пустобрёхи но и от таких. Которые распалившись в пылу дебатов ради красного словца не пожалеют и родного отца, можно было ждать беды.
Ну это если бы узнали, что служил во внутренних войсках, если бы проведали, что бывший конвойник… были потом пробросы в эту сторону, но я реагировал флегматично, что в общем-то, наверное и спасло.
Ну, это-то ладно. А вот как с профессией быть? Леха бич от меня всерьёз решил избавиться. Его экипаж решил и вовсе работать ограниченным составом и не держать лишний рот. А мне и самому не светило как Фуфелов до конца сезона проваландаться при хозблоке. Я же мечтал хоть что-то заработать. И тут будем считать - повезло. Из косачей один хлопец захотел перейти к Лехе в помбуры. Ваську Черятьева ставили старшим косачём. Нужен был младший косач, мне и предложили эту должность. Узнав, в чем будут заключаться мои обязанности, я согласился.
– Работа наша чище, чем у буровиков, но сеть и свои особенности, – наставлял меня новый коллега по прозвищу мистер Гена.
Это был сухонький, но крепкий мужичок, чуть выше среднего роста, носивший лыжную шапочку с помпоном, рыжие усы и бакенбарды.
Мистер Гена в прошлой до сейсмы жизни был учителем физкультуры. И, как говорится, баловал со старшеклассницами. Был он человеком разведённым и почти как все в партии платил алименты.
Надо сказать, что «бывший интеллигентный человек», а именно так иногда расшифровывалась эта аббревиатура, был не такой уж редкостью для сезонных образований геологических партий. Мужики вспоминали, что было такое время, когда бывшие преподаватели, журналисты, медики составляли основной костяк сменяемого состава сейсмы.
Конечно, в основном это были пьющие люди. И пропив всё, скатившись ниже уровня городской цивилизации, они уходили в тайгу. В отряде на профиле был сухой закон. И тут можно было оклематься, отойти, выйти из запоя.
Мистер Гена к тому же ещё неплохо бегал и это помогло ему освоить профессию косача.
Что такое косач? Косач – это человек косы. А именно она была тем самым становым хребтом, главным нервом ради чего, собственно говоря, и сколачивалась партия, рубились просеки, бурились скважины и заряжались взрывчаткой.
Коса – это полутора километровый кабель диаметром 5-7 сантиметров, но не сплошной, а плетённый. Были когда-то такие плетённые брючные ремни, так вот – это такой же ремень, но только не плоский, а целендрический.
Через каждые сто метров на косе располагалось по десять сейсмоприёмников – это такие металлические пирамидки с заострённым концом, чтобы в землю или же в снег было легче втыкать. Сейсмоприёмники, или как мы их называли долбоёбики, на двух проводах присоединялись к плетёному кабелю.
В чём заключалась работа? Старший косач из больших саней, прицепленных к трактору, выматывал косу. Она ложилась ровной линией вдоль пробуренных на профиле скважин. Затем один её конец цеплялся к передвижному вагончику, в котором размещалась сейсмостанция. В ней была аппаратура и связь. Работал инженер-геофизик Володя. Был у нас также и свой взрывник. По команде из вагончика он посылал электрический заряд на тротиловую шашку, заложенную на глубину 18 метров. Раздавался взрыв, сейсмоприёмники фиксировали и передавали на самописцы графику распространения взрывной волны. Впоследствии, обработав этот материал, геологи камеральщики находили некую структуру поднятия. А это было уже признаком нефтеносности пласта.
Но это всё потом, а вот, чтобы сейсмоприёмники зафиксировали волновые колебания, их нужно было воткнуть в землю. Этим и занимались косачи. Они бежали вдоль вымотанного плетёного кабеля, останавливаясь через каждые сто метров, и втыкали долбоёбики в землю. Крышки у них были широкие плоские, ножки металлические, остренькие, так что входили они в грунт хорошо. Правда, бежать от конца косы до станции нужно было полтора километра. Это если коса была раскинута в одну сторону. А если она была выброшена в обе стороны, а именно так оно всегда и было, то тогда в противоположную сторону бежал другой косач. Это была лёгкая атлетика. Но была ещё и тяжёлая. Отстреляв косу, нужно было опять смотать её и бухтой сложить в сани.
Это делалось следующим образом: трактор цеплял сани с высокими бортами, а косач, который в них стоял, хватался руками за косму. Левой он поддерживал кабель, а правой, рывками, затаскивал кабель в волокушу и складывал позади себя кольцами. Тут нужна была не абы какая сноровка. Нужно было стоять, широко раздвинув ноги, удерживая равновесие и ритмично выматывать косу заученными движениями, заводя её за спину и укладывая кольцами. Чуть упустишь, она родимая становилась просто неподъёмной. Небольшой участок легко можно было вырвать и затащить. А вот если он удваивался, ты просто беспомощно цеплялся за него руками и орал что было сил, упрашивая тракториста остановиться.
Тракторист у нас был мужик обстоятельный. Широкий, сутулый. Немногословный. В отряде поварихой работала его жена Аннушка. Их дочь училась в Тюмени. И вдвоём за сезон они зарабатывали достаточно. То, что они зарабатывали, Аннушка умудрялась сохранить, так что и квартира у них в Тюмени была и машина, но сейсмопартию не покидали – привыкли.
К моей неприспособленности тракторист назовём его Фёдор, отнёсся спокойно. Кроме того возникла необходимость, чтобы один из косачей не уезжал вечером на подбазу, а ночевал бы на станции. Утром, попив чайку, вдвоём с Фёдором, пока ещё остальные не приехали, этот косач должен был смотать оставленные с вечера косу и размотать их на новом месте. Получался хороший выигрыш во времени. Лишних два-два с половиной часа продуктивной работы каждый день. Я вызвался работать с Фёдором и ночевать в вагончике на станции.
Пока люди в отряде поднимались, завтракали, получали указания и добирались до места ведения работ, мы с Фёдором с утра-пораньше выехали и я стал не спеша выматывать косу.. По обе стороны от нашей колеи играл безумными оттенками белизны мартовский снег. Огромные в два-три обхвата кедры стояли, насупившись и тишину рассекало только неторопливое хлопотание движка нашего Т-100. Фёдор вёл машину неторопливо, едва ли больше 2-3 километров в час. Это давало мне возможность приноровиться и войти в ритм.
Коса легко скользила по моим брезентовым верхонкам и послушно укладывалась сзади большими чёрными кольцами. Чувствуя, как вхожу в ритм, как всё моё тело крепко накрепко запоминает нужные нехитрые движения я начал наращивать темп. Учуяв это, Фёдор начинал наращивать скорость. И вот так ритмично соревнуясь в сноровке и ловкости с самим собой, я работал, не переставая часа два. Пока не подъехали Володя Черятьев и мистер Гена. Кажется, мы с Фёдором даже успели выбросить косы и вот тогда уже втыкать долбоёбики побежали Черятьев и мистер Гена. А я, растянувшись на сидение в вагончике, хлебал густой чай с молоком, поглощая хлеб с маслом и краковскую колбасу. Тут я впервые ощутил, что некоторые профессиональные навыки у меня появились. Идея что-то заработать в этот полевой сезон начинала потихоньку воплощаться в жизнь.
После того, как я наловчился и стал вполне сносно осуществлять свои профессиональные обязанности, жизнь потихоньку вошла в свою колею. На меня просто перестали обращать внимание. И только тракторист Мишка Сальников всё просил подарить ему мои армейские штаны. Он был большой юморист этот Мишка и должен признаться был ко мне как-то по особенному расположен.
Лёха Бич тоже перестал ворчать и вообще привечал. После работы обычно у него в балке устраивались посиделки.
Не успевали ещё заглохнуть и остыть двигатели вездеходов, которые привозили нас в отряд, а Лёха или кто-то из ближайшего его окружения уже рубили дрова, разжигали железную печурку, которая стояла у входа и ставили варить чай (чифир).
Именно варить. А не заваривать. Рецепт известен: пачка чая на банку воды и на огонь до кипения. Леха поглощал неимоверное количество чая и не мог обходиться без этого напитка даже короткое время.
Я помню, что как только мы подъехали к скважине, он велел мне нарубить дров и поставить емкость с водой на огонь. Я дрова и топор! В первый раз это было что-то незабываемое. Расколоть чурку мне не удавалось, хоть убей. Как я только по ней не бил, но кроме неглубоких зарубок не её целендрическом теле не оставалось ничего. Кроме того, мне было сложно дважды попасть в одно и то же место.
Это уже потом я узнал, что удар надо наносить, не строго перпендикулярно, а под углом, что размахиваться нужно как можно шире, едва ли не в полный свой рост, а ещё лучше применять колун. У него в отличие от топора железная часть представляла кувалду, но с острым клювом. Удар колуном оставлял в полене далеко идущие трещины, после чего оно легко распадалось. На части. Всё остальное было уже делом несложной техники.
– Я из чурки березовой на твоих глазах обыкновенным топором шахматного коня могу вырубить, такими словами завершил в первый раз свою цветастую тираду Лёха Бич. Он забрал тогда у меня топор и со словами благодарности в адрес школы, армии и комсомола за то, что воспитали такого бесценного работника. В считанные мгновения легко развалил на десятки составляющих несколько берёзовых и осиновых чурок.
Но это было в первый день. А потом, уже наловчившись, я сам, в охотку, приезжая с работы, тут же рядом с нашим вагончиком колол дрова, заготавливая топливо для нашей печурки.
Иногда посиделки устраивались в нашем вагончике. В отличие от механизаторов работа у нас была «чистая». Не было необходимости сушить влажные и грязные, стоящие колом робы перед железной печуркой. Образовывалось некоторой пространство, куда после ужина, посидеть за кружечкой чифиря, собиралось местное общество. В основном травили всякие байки – кто, где, когда и как бичевал, кто и сколько выпил и как от милиции уходил. Где тут была правда, а где красивая выдумка разобраться трудно. Причём травили байки не просто так. Это был своего рода капитал, которым каждый из присутствовавших оплачивал своё пребывание в компании. В компанию абы кого не допускали.
По традиции каждый бич должен был в чём-то разбираться досконально. Спорить и отстаивать свою позицию в спорах. Лёха бич был, например знатоком истории. У меня с собой было пару томов «Истории СССР, так вот он почти весь полевой сезон их мусолил. Читал очень внимательно в свободное от работы время, а затем вот на таких посиделках подвергал жесточайшей ревизии всё то, что было там написано.. Это, безусловно, влияло на рост его авторитета и давало ему несомненные преференции в обществе.
Обычно разговор начинался с такой фразы:
– Вот ты такой умный, – говорил он, обращаясь к предполагаемому оппоненту, а скажи…
И далее следовал вопрос, уточняющий ту или иную дату, то или иное историческое событие. Ответить на него всегда было затруднительно. Лёхе это нравилось. Он принимался насмешничать над собеседником. До прямых оскорблений или унижений дело не доходило, и чифир тому не способствовал, но вот такие подколы были. К серьёзному разговору меня не допускали, хотя позволяли сидеть и слушать.
Однажды меня спросили, кажется тот же Лёха Бич. На какой реке стоит Тюмень? Я возьми и ляпни, что на Иртыше.
– Ну, вот как же тебя с такими знаниями отпускать бичевать,– притворно заохал Лёха. Тебе же в порядочной компании за такие ответы и стакана красного не нальют.
А ведь и в самом деле. Компании бичей сколачивались мгновенно. На чердаках, в подвалах, на трубах парового отопления, в каком-нибудь притоне. Узнавать человека нужно было очень быстро. Да и анкеты с документами не принято было спрашивать. Вот так и проверяли: что знаешь? В чём ты дока? Что достоверно и интересно сможешь рассказать, да ещё с такими подробностями, о которых мы не знаем.
Впоследствии этими приёмами активно пользовались заезжие столичные журналисты или чиновники. Оказавшись в провинциальной компании, в среде не очень крупных, но и не очень мелких начальников, они обожали рассказывать общеизвестные столичные сплетни про сильных мира сего. При этом информация выдавалась как бы из первых рук, а рассказчик представлялся участником событий.
И звучало это примерно так: «Мне как-то Колька, Васька, Петька, гну в лучшем случая Ильич или Кузьмич по пьянке или с будуна как-то говорит…
Ну, а дальше всё вписывалось в канву сплетен и слухов, которые циркулировали по первопрестольной.
По-началу наши местные слушали этот хлестаковский трёп разинув пасть, подкладывая строганинку и подливая водочки заезжим гостям и далее активно выполняя сокровенные желания залётных птиц высокого полёта. Но потом, ничего. Пообтесались и привыкли. Потом связь с Москвой появилась устойчивая, знакомыми обзавелись. Но это потом. А пока..
Вот уж не знаю – наши ли северные бичи у заезжих гастролёров переняли эту славную привычку или наоборот. Но вот жила эта культурная традиция во всех слоях нашего общества.
Мистер Гена, что называется, влетел со своими рассказами. Он решил покорить всех рассказами о своих сексуальных похождениях Начал распространяться кого, когда и сколько раз он отымел. Малолеток-ли, старшеклассниц, просто женщин замужних и вдовых. Подробно останавливался на приёмах обольщения и совокупления. Вначале его слушали с интересом, а потом Лёха Бич, исхитрившись, высмеял его и Гена навсегда заработал репутацию брехуна и клоуна. К тому же он стал повторяться, а публика требовала всё новых и новых историй. А их у него не было. Кончились за короткое время. Народ же только вошёл во вкус. И как только он рассказал в очередной раз то, о чём рассказывал прежде, его скинули с пьедестала и объявили брехуном и клоуном.
Он не учел одного важного обстоятельства: в сейсме мужики были надолго оторваны от прелестей цивильной жизни. А в результате хронических запоев у многих уже давно ничего не получалось. Так что тема была с одной стороны животрепещущая, а с другой – тот кто на ней спекулировал, как мистер Гена, пытаясь нажить какой-то общественный капитал вызывал у окружающих глухое раздражение.
– Ишь, какой ёбарь перехватчик выискался, – ворчали мужики. Уловив это общее настроение, Лёха Бич легко согнал с пенька новоявленного любимца публики мистера Гену.
Я помалкивал да тихонько улыбался себе в усы. А о чём же мне было им рассказывать? О конвоях, об этапах, об удушающей вони следственного изолятора. О случайных свиданиях и пьяных самоволках. Нет, внутренний голос, выработанный во внутренних войсках мне справедливо подсказывал: «Сиди тихо и не высовывайся. Не такая уж ты важная птица, чтобы еще и право голоса иметь.
А железная печка раскалялась до красна, и табачный дым, сворачиваясь кольцами, клубился под потолком. Несмотря на то, что погода стояла морозная. Двери в вагончике, по крайней мере, на время посиделок, мы не закрывали. Выручал полог. Брезентовый. Иногда из байковых одеял он закрывал нижнюю часть дверного проёма, и тепло не выходило из вагончика. А весь чад и угар выходили верхом.
Я засыпал на своём втором ярусе в неимоверной жаре, а просыпался в жуткой холодине. Сказать, что волосфы примерзали к железной душке кровати, будет явным преувеличением, но колотун был приличный. За ночь дрова в печке прогорали, угли остывали, всё выходило вон. Приходилось вставать. Рубить дрова. Растапливать железную печь
Ещё одним большим праздником для нас была баня. Но, честно говоря, я ожидал её с большим опасением. Боялся, что после бани будет выпивка, а там и мордобой с разборками. Но в первый раз бог миловал. А во второй раз мы простов баню не поехали. Причём большинство отряда. Леха согрел воду в балке и устроил большую стирку. Мы тоже поленились, и на помывку отправилось всего человек пять. И надо же такому случиться, что после бани выпили одну вторую, третью. Драка. И наш водитель – скромняга парень, очень спокойный и очень рассудительный в пьяном виде избил до полусмерти одного из тех с кем приехал. Несчастный попал в больницу и едва не скончался там от побоев. Водилу естественно увезли и закрыли. Тайга-тайгой. А районная милиция службу несла чётко.
Вообще-то спиртной попадало в отряд - водка, спирт, тройной одеколон.. Причём никакими-то окольными путями или контрабандным способом – его можно было просто заказать в нашей автолавке. Инженер-геофизик Володя заказывал себя несколько коробок тройного одеколона. Сам он его не употреблял. Он завёл дружбу с местными хантами. Пути наши пресекались. Однажды, когда мы привычно тянули косу, вставляя сейсмоприёмники в снег, на большой скорости мимо нас промчался лыжник. Несмотря на то, что лыжи у него были широкие. Почти что самодельные, двигался он очень энергично. Спустя какое-то время, тяжело дыша, он вернулся. Оказывается, местный парень гнался за лосем. Мы уже завершили отстрел участка и пригласили его чайку попить.
На нём была холщёвая куртка с капюшоном, надетая поверх чего-то тёплого, а на ногах были бахилы из такого же материала. Бахилы были надеты на меховые кисы, а вот до пояса была некрашеная холстина.
Рукавички у охотника были прикреплены к рукавам куртки. Промысловик мог легко спрятать в них ладони и также быстро освободить. Некрашеную холстину он носил для маскировки. Это позволяло ему легко сливаться с ландшафтом и выслеживать добычу.
У этого молодого парня тут же недалеко находились родственники. Жили они в такой же холщёвой палатке, которую невозможно было разглядеть издалека. У них это было временное, на период охоты, жильё. Заглядывали они и к нам в отряд. У поварихи Аннушки на подбазе обменивали медвежатину с лосятиной на соль крупы, хлеб и чай.
Ну, Володя инженер-геофизик конечно же и подсуетился.. Это был его первый сезон и он выменял у хантов за одеколон две соболиные шкурки. А надозаметить, что Володя владел редким для горожанина ремеслом. Он умел ещё и выделывать эти самые шкуры. Вымачивал их в каком-то растворе, натягивал на рамку и острым ножом, слой за слоем снимал жировую прослойку. Затем сушил. Они становились мягкими и шелковистыми..
– Ох, жена давать будет, ох как будет, – любил повторять он , любуясь переливами тёмно-рыжего меха..
Ну, а ханты. Употребив тройничка, бродили по подбазе, валялись возле балков, пока сердобольная Аннушка не позволяла им перекантоваться на кухне. Затем наступало похмелье и ханты снова искали Володю, требовали водку и одеколон. Кричали о том, что он их обманул. Потом тихо исчезали.
А однажды произошёл вообще курьёзный случай. По лагерю пронёсся слух, будто бы мишка Сальников заболел. Ну, я решил сходить его проведать. Тогда я ещё не знал, что в Сибири, в отношении здорового мужика слово заболел, употреблялось только в одном случае – с похмелья.
Так оно, в самом деле, и оказалось. Мишка лежал пластом. Едва ворочая языком и ему было тяжело поднимать веки. Он очень удивился, увидев меня и никак не мог понять – чего это я к нему припёрся, и какое сострадание намерен ему оказывать. Этот сильный, статный озорной человек, превратившись в рогожу, лежал, сливаясь с пейзажем, хотел только одного, чтобы его оставили в покое…
Опохмеляться Мишка не стал. Иначе ушёл бы в глубокий запой, а добрая половина сезона – золотое времечко было ещё впереди. Так в нетопленном балке, в сером своём спальнике он провалялся два дня. Ну а когда пришёл в себя – учудил, так учудил.
К вечеру обычно подмораживало, а мартовские дни стояли очень тёплыми. Снег подобно медовым сотам впитывал тепло и становился рыхлым. За день он уплотнялся, а за ночь покрывался ледяной коркой. Наст. Наши соседи ханты по насту лихо гоняли лосей. Объём добычи у них рос на глазах, и мы на своих газушках и тракторах, сзади к ним цеплялись волокуши, помогали им доставить до места огромные туши животных. Иногда они у Аннушки выменивали мясо на продукты. И на нашем весьма нескудном столе появлялась свежатина. Наевшись до отвала, мы разбредались по балкам пить чай, курить, философствовать. Сейсма готовилась бичевать. Взрывник Лехи Бича молчаливый детина прибалтийского типа вдруг разговорился и мы узнали о том, что каждый год, по завершению полевого сезона он уезжает в Москву и весь отпуск, пока хватает денег все дни и вечера проводит в ресторане «Седьмое небо» в останкинской телебашне. У него была знакомая официантка, он останавливался в её однокомнатной квартире и они весело проводили время. Все дни и вечера сидели в ресторане, когда с ней, когда без неё.
Мистер Гена заявил, что отправляется бичевать и поедет пить пиво в Тобольск. А я угорая в табачном дыму. Глотая крепкий чай, вслушивался в разглагольствования этих людей, засыпая под разговоры о власти, порядке и справедливости.
Под эти беседы было трудно засыпать, но ещё труднее просыпаться. Однажды утром меня разбудил Мишка Сальников. Голосом строгим и тоном не терпящим возражения он сказал :
– Игорь, вставай. Поедешь с нами на работу, у нас помбур заболел.
Что у меня тогда пронеслось в мозгу. Проклятия сыпались градом. Я представил себе тяжёлые грязные шнеки. Эту мачмалу на куртке, на лице, в волосах.
Чертыхаясь, я встал. В вагончике было прохладно, и я решил растопить печь. Дров не было. Взяв колун, я вышел. Стояло чудесное тёплое утро. Возле вагончика лежали напиленные чурки. Их нужно было расколоть, засунуть в металлическую печь, плеснуть соляры и поднести спичку.
– А какое же сегодня число, – подумалось мне. Март, апрель… Первое апреля. Меня разыграл Мишка Сальников. Не поленился встать чуть свет, чтобы отпраздновать День дурака.
И в подтверждение моей догадки прямо на меня в тулупе, наброшенном на голое тело, в унтах на босу ногу шёл Ривкат. Сквозь толстые стёкла очков на меня смотрели его возмущённые глаза. Его Мишка Сальников разбудил с менее приятной новостью. Он сказал Ривкату. Что замок на складе взрывчатых веществ взломан, а тротиловые заряды исчезли. Ривкату, который как техник отвечал за сохранность всего этого добра, было особенно приятно услышать такое известие. Вот так на профиле мы отпраздновали первое апреля
На этом можно было бы, и заканчивать пролог к моей северной эпопеи, которая длится вот уже более 45 лет. Но может сложиться неправильное представление о том, что из себя представляла сейсма. Эдакая идиллия на свежем воздухе. Это далеко не так. Суровый коллектив, состоящий из бывших осужденных, бродяг, алиментщиков держали в рамках, заставляя решать поставленные задачи и начальник отряда Девятов, и начальник партии Рудольф Пестриков. Чрезвычайных происшествий у нас практически не было и это их безусловная заслуга, равно как и выполнение напряжённого государственного плана сейсморазведки. Были, конечно, и неприятные моменты. Сначала забастовал Лёха Бич. Он заявил, что денег, которые он заработал, ему хватит до нового сезона. Мол, и эти пропить не успею. А оставлять что-то ему некому, да и не к чему. Он снялся с профиля. Вывел оттуда трактор со станком и как бы встал на ремонт. Больше до конца сезона на профиле не появлялся. Сначала ошивался на подбазе, а потом укатил в Мамонтово.
Мы отстреливали готовые профиля. На стене вагончика,в котором размещалась сейсмостанция висела схема, на которой красным цветом был заштрихован пройденный путь Солнце припекало и однажды пришла команда взорвать все переправы через реки и ручьи, оставив одну самую прочную и через неё вывозить технику и вагончики к месту постоянной дислокации – в посёлок Мамонтово. А в дальнейшем готовиться к перебазировке куда-то за Полярный круг.
Сначала уходили механизаторы. Они на своих машинах со станками равномерно, через строго определённое время двигались в сторону посёлка. Топики, т.е. топографы вообще исчезли также внезапно, как и появились когда-то. Мы, косачи двинулись в путь в последнюю очередь. Достреляв профиль, смотав косы, прицепив к фаркопам тракторов, вагончики медленно пошли к переправе. Замыкали нашу колонну взрывники с остатками то ли тротила, то ли аммонита. Они должны были взорвать последнюю переправу. Чтобы ни у кого не возникло соблазна проскочить по ней. Заканчивалось это зачастую печально. Тонули тракторы, а водители еле успевали выскочить через открытые двери кабин.
По приезду в посёлок, я зашёл в контору и получил расчёт. Сумма меня ошеломила. После всех вычетов за еду и за спецодежду на руках у меня оставалось 420 рублей, плюс рублей 80 из тех, что я захватил из дома и за полтора месяца на Севере умудрился не истратить. Это были сумасшедшие деньги. Я постарался как можно быстрее смыться из Мамонтово. Начались кутежи. Ребята хаживали в клуб, пивали самогон. Дрались.
А я утро, захватив с собой только чемодан, рюкзак я оставил на ответственное хранение в надежде вернуться пошёл к будущей железно -дорожной станции Пыть- Ях. Тогда на этом месте стоял небольшой вагончик. Утром подошёл рабочий поезд и через несколько часов я уже был в Сургуте.
Да, это был пролог. «Люди кончают сейсмой, а ты с неё начал» – вертелась у меня в голове фраза сказанная Мишкой Сальниковым. Интересно, что из тебя получиться, - сказал тогда он. Да и мне до сих пор интересно – что же из меня получилось. А потом была новая глава моей взрослой жизни. Имя ей – Сургут.
